Неточные совпадения
Нет, мне
жизнь однажды
дается, и никогда ее больше не будет: я не хочу дожидаться „всеобщего счастья“.
Все эти следы его
жизни как будто охватили его и говорили ему: «нет, ты не уйдешь от нас и не будешь другим, а будешь такой же, каков был: с сомнениями, вечным недовольством собой, напрасными попытками исправления и падениями и вечным ожиданием счастья, которое не
далось и невозможно тебе».
Русский народ в массе своей ленив в религиозном восхождении, его религиозность равнинная, а не горная; коллективное смирение
дается ему легче, чем религиозный закал личности, чем жертва теплом и уютом национальной стихийной
жизни.
— Молчи, пожалуйста! — с суеверным страхом остановил его Аянов, — еще накличешь что-нибудь! А у меня один геморрой чего-нибудь да стоит! Доктора только и знают, что вон отсюда шлют:
далась им эта сидячая
жизнь — все беды в ней видят! Да воздух еще: чего лучше этого воздуха? — Он с удовольствием нюхнул воздух. — Я теперь выбрал подобрее эскулапа: тот хочет летом кислым молоком лечить меня: у меня ведь закрытый… ты знаешь? Так ты от скуки ходишь к своей кузине?
— Не пиши, пожалуйста, только этой мелочи и дряни, что и без романа на всяком шагу в глаза лезет. В современной литературе всякого червяка, всякого мужика, бабу — всё в роман суют… Возьми-ка предмет из истории, воображение у тебя живое, пишешь ты бойко. Помнишь, о древней Руси ты писал!.. А то
далась современная
жизнь!.. муравейник, мышиная возня: дело ли это искусства!.. Это газетная литература!
У него был тот ум, который
дается одинаково как тонко развитому, так и мужику, ум, который, не тратясь на роскошь, прямо обращается в житейскую потребность. Это больше, нежели здравый смысл, который иногда не мешает хозяину его, мысля здраво, уклоняться от здравых путей
жизни.
Но ведь сознательное достижение этой высоты — путем мук, жертв, страшного труда всей
жизни над собой — безусловно, без помощи посторонних, выгодных обстоятельств,
дается так немногим, что — можно сказать — почти никому не
дается, а между тем как многие, утомясь, отчаявшись или наскучив битвами
жизни, останавливаются на полдороге, сворачивают в сторону и, наконец, совсем теряют из вида задачу нравственного развития и перестают верить в нее.
Что же было еще дальше, впереди: кто она, что она? Лукавая кокетка, тонкая актриса или глубокая и тонкая женская натура, одна из тех, которые, по воле своей, играют
жизнью человека, топчут ее, заставляя влачить жалкое существование, или дают уже такое счастье, лучше, жарче, живее какого не
дается человеку.
Она сделала из наблюдений и опыта мудрый вывод, что всякому
дается известная линия в
жизни, по которой можно и должно достигать известного значения, выгод, и что всякому дана возможность сделаться (относительно) важным или богатым, а кто прозевает время и удобный случай, пренебрежет данными судьбой средствами, тот и пеняй на себя!
Подобным образом, говорят, можно увидеть и всю
жизнь, протяженную во времени, как слитный, вневременной, единый акт, или синтез времени [Этим
дается ответ на одно из возражений Аристотеля Платону, когда он указывает, что неизбежно признать идею «вечного Сократа», т. е. идею индивидуального, между тем как она по существу есть общее.
Он был счастлив в своем à parte, [Здесь: в семейной
жизни (фр.).] но внешняя сторона
жизни не
давалась ему, его предприятия не шли.
Он вспомнил, что еще в Москве задумал статью «О прекрасном в искусстве и в
жизни», и сел за работу. Первую половину тезиса, гласившую, что прекрасное присуще искусству, как обязательный элемент, он, с помощью амплификаций объяснил довольно легко, хотя развитие мысли заняло не больше одной страницы. Но вторая половина, касавшаяся влияния прекрасного на
жизнь, не
давалась, как клад. Как ни поворачивал Бурмакин свою задачу, выходил только голый тезис — и ничего больше. Даже амплификации не приходили на ум.
Для того и
даются избранным натурам идеалы, чтоб иго
жизни не прикасалось к ним.
В этом профессорско-студенческом клубе шла такая
жизнь, как в наших смешанных клубах, куда вхожи и дамы:
давались танцевальные и музыкальные вечера, допускались, кажется, и карты, имелись столовая и буфет, читались общедоступные лекции для городской публики.
Сознание смысла истории и всеразрешающего конца истории возможно лишь для соборной, церковной мистики, сознание это не
дается ни мистике отвлеченной духовности, оторванной от
жизни мировой души и все переносящей внутрь души индивидуальной, ни мистике субъективного опьянения и преувеличения, искажающего перспективы истории.
Философия должна быть свободной, должна искать истину, но именно свободная философия, философия свободы приходит к тому, что лишь религиозно, лишь
жизни цельного духа
дается истина и бытие.
Нелегко ему
далась жизнь.
Я не могла удержаться от слез и смеха, слушая бедного старика; ведь умел же налгать, когда нужда пришла! Книги были перенесены в комнату Покровского и поставлены на полку. Покровский тотчас угадал истину. Старика пригласили обедать. Этот день мы все были так веселы. После обеда играли в фанты, в карты; Саша резвилась, я от нее не отставала. Покровский был ко мне внимателен и все искал случая поговорить со мною наедине, но я не
давалась. Это был лучший день в целые четыре года моей
жизни.
По остальным предметам я шел прекрасно, все мне
давалось без особенных усилий, и основной фон моих воспоминаний этого периода — радость развертывающейся
жизни, шумное хорошее товарищество, нетрудная, хотя и строгая дисциплина, беготня на свежем воздухе и мячи, летающие в вышине.
— Если я кому-либо в
жизни завидую, то сознаюсь, что вам, — заметил Гиршфельд. — Всегда по горло занят, но всегда бодр и весел. Это, вероятно, одна из причин вашего постоянного успеха во всем. Человек, вешающий голову, сам подписывает свой смертный приговор. Вам, видимо, легко
далось сделаться баловнем судьбы…
— Конечно, странно, — заметил Дмитрий Яковлевич, — просто непонятно, зачем людям
даются такие силы и стремления, которых некуда употребить. Всякий зверь ловко приспособлен природой к известной форме
жизни. А человек… не ошибка ли тут какая-нибудь? Просто сердцу и уму противно согласиться в возможности того, чтоб прекрасные силы и стремления
давались людям для того, чтоб они разъедали их собственную грудь. На что же это?
Нравственное благо
дается человеку не как цель, а как внутренняя сила, освещающая его
жизнь.
Все
дается греховному человеку с трудом и с усилием, не только необходимое для поддержания
жизни хозяйство, но и Царство Божье, и вместе с тем в труде чувствуется, хотя и отяжеленное, творческое призвание человека.
Маленькая знакомка Петра представляла в себе все черты этого типа, который редко вырабатывается
жизнью и воспитанием; он, как талант, как гений,
дается в удел избранным натурам и проявляется рано. Мать слепого мальчика понимала, какое счастье случай послал ее сыну в этой детской дружбе. Понимал это и старый Максим, которому казалось, что теперь у его питомца есть все, чего ему еще недоставало, что теперь душевное развитие слепого пойдет тихим и ровным, ничем не смущаемым ходом…
Путь новой
жизни человечества к общению в Духе может лежать лишь через коллективный, соборный жертвенный подвиг, через отречение от той безопасности и устроенности, которые
даются ветхой общественностью мира сего.
Спокойствие, свобода, радость
жизни, бесстрашие смерти
даются только тому, кто признает себя в этой
жизни не чем иным, как только работником хозяина.
Храм этот — истинная
жизнь людей. Дверь храма — это учение мудрости. Мудрость же
дается смиренным, тем, кто не возвышает, а умаляет себя.
Если ты хочешь настоящего счастия, то не ищи его в далеких странах, в богатстве, в почете, не выпрашивай его у людей, не кланяйся и не борись с ними из-за счастья. Такими средствами можно добыть имение, важный чин и всякие ненужные вещи, а настоящее счастие, нужное каждому, добывается не от людей, не покупается и не выпрашивается, а
дается даром. Знай, что всё то, чего ты не можешь взять сам, всё то не твое и не нужно тебе. То же, что нужно тебе, ты всегда можешь взять сам — своей доброй
жизнью.
В начале
жизни человек не знает этого и думает, что
жизнь его в его теле. Но чем больше он живет, тем больше он узнает, что настоящая его
жизнь — в духе, а не в теле. Вся
жизнь человека в том, чтобы всё больше и больше узнавать это. Знание же
дается нам легче и вернее всего страданиями тела. Так что именно страдания тела делают
жизнь нашу такою, какою она должна быть: духовною.
«Сам бери, что можешь, а в руки не
давайся; самому себе принадлежать — в этом вся штука
жизни», — сказал он мне однажды.
Все впечатления резко ложились в ее душу; не легко
давалась ей
жизнь.
— Слушаю я тебя, голубчик, — сказал он, — да только диву
даюсь. Так ты говоришь, так говоришь, что другому, кажется, и слов-то таких ни в
жизнь не подобрать… Точно ты из тьмы кромешной выбежал, и вдруг тебя ослепило… И с тех пор ты ни устоять, ни усидеть не можешь…
Награда и наказания
даются человеку еще в пределах земной
жизни.
Древнееврейскому народу было свойственно убеждение, что блага
жизни и счастье
даются человеку за добродетельную
жизнь.
По-ихнему, по-татарски, конечно, не одна, а для нас, видно, иначе положено, каждому
даётся на всю
жизнь одна любовь, как тень.
Но не один только Левин находит у Толстого смысл
жизни в добре. Большинство его героев приходит к тому же. Поищем у них, что же это за смысл, который
дается жизни добром?
Этот язык так же
дался автору, как
далась группа этих лиц, как
дался главный смысл комедии, как
далось все вместе, будто вылилось разом, и все образовало необыкновенную комедию — и в тесном смысле, как сценическую пьесу, — и в обширном, как комедию
жизни.
Лишь от одних девушек веяло нравственною чистотой; у большинства из них были высокие стремления, честные, чистые души; но они не понимали
жизни и верили, что взятки
даются из уважения к душевным качествам, и, выйдя замуж, скоро старились, опускались и безнадежно тонули в тине пошлого, мещанского существования.
— Да, дурья голова, пойми ты! Медаль
дается, когда человека спасают с опасностью
жизни. А ты что, — версту лишнюю прошел, и за это требуешь медали!
До сих пор
жизнь его была одним успехом: учение, деньги, слава — все ему
далось, казалось, в вознаграждение за обиду, сделанную ему природою; и все это он скрывал под завесою девичьей скромности.
Последовательность же эта
дается только разумением
жизни.
Монологи и разговоры в современных романах немногим ниже монологов классической трагедии: «в художественном произведении все должно быть облечено красотою» — и нам
даются такие глубоко обдуманные планы действования, каких почти никогда не составляют люди в настоящей
жизни; а если выводимое лицо сделает как-нибудь инстинктивный, необдуманный шаг, автор считает необходимым оправдывать его из сущности характера этого лица, а критики остаются недовольны тем, что «действие не мотивировано» — как будто бы оно мотивируется всегда индивидуальным характером, а не обстоятельствами и общими качествами человеческого сердца.
— Сохрани ее до меня только. Я вырвал ее из когтей судьбы для себя. С самой судьбой ратовал я и хотел хоть перед концом
жизни назвать ее моею. Она моя теперь! Кто говорит, что нет?.. Я сейчас бегу к Иоанну. Если возвращусь с добрыми вестями — поставлю с себя ростом свечку угоднику Божию Николе, а если нет — не
дамся в руки живой, да и Настасью живую не отдам. Если же совсем не возвращусь, то отслужи по мне панихиду вслед за благодарственным послебрачным молебном.
— Ах, это ужасно, чтò вы говорите; но есть же между людьми то чувство, которое называется любовью и которое
дается не на месяцы и годы, а на всю
жизнь?
Как обитатели сада или забыли, или не хотят знать того, что им передан сад окопанный, огороженный, с вырытым колодцем и что кто-нибудь да поработал на них и потому ждет и от них работы; так точно и люди, живущие личной
жизнью, забыли или хотят забыть всё то, что сделано для них прежде их рождения и делается во всё время их
жизни, и что поэтому ожидается от них; они хотят забыть то, что все блага
жизни, которыми они пользуются, даны и
даются и потому должны быть передаваемы или отдаваемы.
Это соображение, конечно, справедливо, но все-таки обидно и горько: зачем на свете такой странный порядок, что
жизнь, которая
дается человеку только один раз, проходит без пользы?
— Вот
далась человеку эта справедливость! Точно в ней вся
жизнь и без неё никак не обойдёшься. А кому она нужна?
— Вот так
жизнь, ведьма её бабушка! И зачем только она мне
далась?
«Перестаньте, стыдитесь, — заговорил опять голос Петрова. — Какое право имеете вы обвинять его? Разве вы жили его
жизнью? Испытывали его восторги? („Правда, правда!“ — шептал Альберт.) Искусство есть высочайшее проявление могущества в человеке. Оно
дается редким избранным и поднимает избранника на такую высоту, на которой голова кружится и трудно удержаться здравым. В искусстве, как во всякой борьбе, есть герои, отдавшиеся все своему служению и гибнувшие, не достигнув цели».
— Ну, ma tante, извините:
жизнь, в самом деле,
дается всего один раз, и очень нерасчетливо ее приноравливать к какому бы то ни было сезону… Это скоро меняется.